Аl Firdaus на фестивале Башмета попытался открыть для московской публики мусульманский Восток — и показал, насколько непросто перенести духовную традицию самаа на академическую сцену.
В Большом зале консерватории имени Чайковского, в рамках фестиваля Юрия Башмета, выступил ансамбль Аl Firdaus из Испании. Коллектив представил музыку, вдохновлённую суфийской традицией, арабо-андалусским наследием и практикой созерцательного музицирования, известной как самаа. Это не просто концерт в привычном европейском понимании, а скорее музыкальное богослужение без жёстких границ между молитвой, медитацией и искусством.
Название ансамбля Аl Firdaus переводится с арабского как «рай», «благодатный сад», «обитель праведников после смерти». В романских языках его эквивалентом стало бы слово Paradise — образ совершенной гармонии, к которой, судя по всему, и стремятся участники коллектива. Ансамбль создал британский скрипач и вокалист Али Килер, объединивший музыкантов из разных стран и культурных традиций.
Состав Аl Firdaus подчеркивает интернациональную природу проекта. Вокалист и перкуссионист Омар Бенламлих родом из Феса (Марокко). Он виртуозно владеет арабской и андалусской музыкой, а также органично сплетает их с джазовыми интонациями и фламенко. Перкуссионист Мухаммад Николас Домингес из Венесуэлы отвечает за сложную ритмическую основу — он специалист по ближневосточным и средиземноморским ритмам и при этом привносит в общее звучание латиноамериканскую экспрессию.
Юсеф Эль Мезгильди из марокканского Тетуана — мастер игры на уде, но его настоящая страсть — канун. На этом щипковом инструменте он играет с редким чувством меры и изяществом, умело соединяя стили и наслоения различных музыкальных традиций. Звук кануна в его руках — словно металлический ксилофон с мягким, завораживающим тембром, который невозможно перепутать с чем-то другим.
Из Гранады в ансамбле — кельтист и мультиинструменталист Хуан Родригес. Он отвечает за кельтский колорит и управляется сразу с несколькими духовыми: ирландским вистлом, волынкой и другими инструментами, добавляющими музыке необычное, на первый взгляд парадоксальное, но в итоге убедительное слияние кельтской и восточной линий.
Отдельного внимания заслуживает виолончелистка Сальма Вивес из Эльче. С платком на голове и с классическим консерваторским образованием, она одинаково уверенно чувствует себя в контексте фламенко, арабской и андалусской музыки. Ее виолончель то повторяет вокальные фразы, то мягко растворяется в ритмическом груве, неожиданно «вписывая» европейский симфонический инструмент в восточную систему модальных ладов.
Гитарист Карлос Сарате, также из Гранады, — известный мастер и педагог фламенко, который многие годы экспериментирует с пересечением фламенко и арабско-андалусской музыкальной традиции. Его партия в ансамбле — это связь с корнями Андалусии, где исламское, еврейское и христианское музыкальное наследие веками переплеталось и рождало новые формы.
Одним из ключевых моментов вечера стало чтение — вернее, пропевание — Али Килером суры из Корана, рассказывающей о сотворении мира из мужчины и женщины и о всеведении Аллаха. Этот момент обозначил духовную рамку концерта: от декларации божественного замысла ансамбль плавно перешёл к развёрнутой музыкальной медитации. Уже в первых пьесах зазвучала тонкая, «витая» восточная музыка в духе самаа: Али солировал на скрипке и пел, Омар поддерживал его на перкуссии и тоже включался вокально — и, надо сказать, очень убедительно.
Канун в исполнении Юсефа придавал звучанию особую «воздушную плотность»: многочисленные струны создавали переливающийся звуковой ковер. Виолончель Сальмы то вступала в диалог с голосом, то переключалась на роль ритмически-поддерживающего инструмента, напоминая музыкальную эстетику европейских камерных ансамблей, но при этом подчиняясь логике восточной модальности.
Одной из лучших сцен концерта стало начало, заданное Карлосом Сарате: его сольная фраза во фламенко-стиле открыла пространство для всего ансамбля. Затем «по-арабски» запела виолончель, словно перекликаясь с макамами, за ней вступил Омар Бенламлих с ярким вокализом. Именно марокканский вокалист оказался самым выразительным певческим голосом вечера — хотелось слышать его значительно чаще, чем это предполагала программа.
Сильной стороной ансамбля стало взаимодействие музыкантов в моменты импровизации. В этой музыке композиционная форма существует, но полностью раскрывается только через экспромт. Самаа без импровизации теряет свою суть — это не жанр строго прописанных партитур, а живая практика духовного переживания. Удивительно, что нередко все участники Аl Firdaus импровизировали одновременно, но при этом почти не нарушали баланса: никто не «забивал» остальных, не пытался перетянуть внимание на себя.
Особую атмосферу создала композиция на стихи суфийского поэта Джалаладдина Руми, исполненная на персидском языке. В этот момент на сцену вышли двое танцующих дервишей. Многим зрителям подобный танец знаком по туристическим показам в Египте или Турции, но в сочетании с мистической музыкой Аl Firdaus их вращение вокруг собственной оси приобрело иной смысл. В белых одеяниях, выдерживая сложное чувство пространства и останавливаясь без малейшего признака головокружения, дервиши выглядели не аттракционом, а продолжением медитации, которую задали своим музицированием Али Килер и его коллеги.
Однако после этой вершины концерт, увы, стал постепенно терять набранную высоту. Звучали красивые, качественно исполненные произведения, но эффект новизны исчез, а структура, выбранная ансамблем, начала повторяться. Музыкальные ходы, гармонические и аранжировочные решения от композиции к композиции становились предсказуемыми. Для неподготовленного слушателя это могло работать как фоновое состояние созерцания, но московская фестивальная публика, судя по реакции зала, ждала от гостей большего внутреннего развития программы и сильнейших художественных контрастов.
Погрузить российского зрителя в длительное состояние медитативного внимания оказалось сложнее, чем, вероятно, рассчитывали сами музыканты. Формула, построенная на плавном течении, повторяемости структур и мягких, почти трансовых ритмах, не привела к подлинному внутреннему прорыву. На каком-то этапе стало ясно: новых музыкальных открытий не последует. Именно этим Аl Firdaus заметно отличается от действительно великих мастеров суфийского пения — например, от Нусрата Фатех Али Хана, который умел в течение долгого выступления раз за разом расширять эмоциональные и звуковые границы переживания. Сравнение не в пользу испанского коллектива, хотя Нусрат уже давно ушёл из жизни.
Тем не менее музыканты старались разнообразить программу. Звучало произведение «в кельтском стиле» о семье Пророка — по сути, от кельтики там были лишь флейта и общий интонационный посыл, но сам жест соединения исламской тематики и кельтских красок был любопытен. Карлос Сарате исполнил отдельный гитарный номер во фламенко, показав иной уровень виртуозности и драматургии. Прозвучала поэма о Пророке на арабском языке, затем — музыкальная интерпретация стиха Ибн Араби о любви, окрашенная в задумчиво-меланхолические тона. Дервиши вновь вышли на сцену, возобновив своё мистическое вращение, однако и этот повтор уже воспринимался не как кульминация, а как возвращение к пройденному.
В финале стало заметно, что эмоциональная линия концерта идёт по нисходящей: кульминационный всплеск так и не был найден. Публика, не увидев внутреннего нарастания смысла и силы, начала понемногу покидать зал ещё до завершения вечера. Это не было демонстративным уходом, скорее аккуратным выражением разочарования: интерес к тематике — да, восхищение уровнем мастерства — отчасти, но эффекта «музыкального откровения» не произошло.
Создалось впечатление, что Аl Firdaus недооценили уровень подготовленности московской аудитории. Здесь хорошо знают не только Коран, но и суфийскую традицию, классиков вроде Ибн Араби. Поэтому удивлённый вопрос Али Килера со сцены — знакомо ли кому-то это имя — прозвучал немного наивно. Зрители ожидали, что за столь мощным духовным и культурным материалом последует и столь же мощное художественное высказывание. В итоге же ансамбль продемонстрировал приличный, местами очень красивый, но все же камерный и несколько однообразный уровень музицирования, который для фестиваля с именем Башмета оказался недостаточным.
Важно отметить и культурный контекст: фестиваль Башмета давно стал площадкой, где публика привыкла встречаться с экспериментами самого высокого класса — от авангарда до этно-проектов, доведённых до почти симфонического размаха. В таком окружении Аl Firdaus выглядели скорее как искренний, честный, но не до конца созданный «мост» между духовной практикой самаа и академическим концертным пространством. Их музыка трогает, но не поражает; погружает, но не переворачивает внутренний мир слушателя.
При этом сам по себе замысел коллектива чрезвычайно значим. Аl Firdaus демонстрирует живую, не фольклорно-музейную версию мусульманского Востока — с его суфийской поэзией, тонкой ритмикой, сплавом арабских, андалусских, кельтских и латиноамериканских влияний. Тот факт, что подобный ансамбль появился в Испании и с успехом гастролирует по миру, говорит о продолжающемся диалоге цивилизаций, в котором исламская культура перестаёт быть для европейского слушателя сплошь политизированным образом и вновь становится источником тонкой духовной и эстетической практики.
Возможно, следующий шаг для Аl Firdaus — переосмыслить концертную драматургию, сделать её более контрастной и выстроенной, не теряя при этом медитативной сути самаа. Московский опыт ясно показал: одной лишь аутентичности и искренности уже недостаточно для взыскательной публики, привыкшей к высочайшему уровню исполнения и к ярко выраженной художественной эволюции внутри концерта. Потенциал у ансамбля очевиден, но реализован он пока не в полной мере.
На фестивале Башмета Аl Firdaus показали мусульманский Восток таким, каким они его чувствуют: мягким, созерцательным, молитвенным, немного монотонным и лишённым внешнего драматизма. Для кого-то этот вечер стал первым знакомством с живой суфийской традицией и арабо-андалусской музыкой. Для других — поводом задуматься, почему подлинное духовное искусство в концертном формате так легко рискует превратиться в стилизованную «медитацию», если не продумать до конца путь слушателя от первого звука до последней паузы.
