Накануне праздников в Большом зале Московской консерватории вновь прозвучал традиционный концерт «Новый год с МГАСО» — уже двадцать шестой по счету. Формула вечера почти неизменна: предновогодняя атмосфера, «лёгкая классика» и неизменное присутствие семьи Штраусов, к которым в этот раз добавились Россини, Легар и Йозеф Штраус. Но у нынешнего концерта был важный отличительный штрих: впервые программу новогоднего вечера возглавил новый художественный руководитель оркестра — Иван Никифорчин, officially вступивший в эту должность в 2024 году.
Программа, как и положено праздничному концерту, была составлена из узнаваемых, мелодически щедрых и внешне беззаботных произведений: вальсы, польки, марши, увертюры. Это тот самый репертуар, где оркестру нужно не столько демонстрировать «музейную» солидность, сколько умение звучать легко, изящно и остроумно. В идеале — приблизиться к эталону рождественских концертов Венского филармонического оркестра, где каждая пауза дышит, а каждый штрих будто нарисован тончайшим пером.
Концерт открыла увертюра к оперетте Иоганна Штрауса-сына «Летучая мышь». И с первых тактов стало заметно: новый тандем дирижера и коллектива еще только формируется. Никифорчин буквально «жил» в партитуре — прыгал, энергично перемещался по дирижерскому подиуму, иногда почти пританцовывал, показывая музыкантам нужный жест, нужное дыхание, нужный характер фразы. Но на лицах оркестрантов легко читалось: «мы умеем и по-другому, мы и сами знаем, как играть Штрауса». Звучание оставалось тяжеловесным, академичным, будто выстроенным из гранита. Для Штрауса такой подход, возможно, уместен в самых торжественных фрагментах, но точно не в опереточной, искрящейся музыкальной материи.
Вальсы и польки Иоганна Штрауса требуют особого грациозного «пружинящего» ритма, гибкого рубато, подвижного дыхания всей оркестровой ткани. Никифорчин именно этого и добивался: он стремился к хрустальной лёгкости, к тому самому воздушному «австро-венгерскому» звучанию, которое привычно слышать на новогодних трансляциях из Вены. Его жест был требовательным, подвижным и азартным — особенно в польке «Анна», в быстрой польке «Гром и молния» и в вальсе «Розы с юга». Но оркестр долго оставался в собственной инерции: играл широко, тяжело, с подчеркнутой монументальностью, лишь отчасти следуя той «танцевальности», которую буквально вычерчивал в воздухе дирижер.
Наибольшей отзывчивостью на дирижёрский темперамент отличился ударный цех. Перкуссионисты словно приняли на себя весь эмоциональный посыл Никифорчина: литавры зазвучали с такой напористой силой, что вибрации ощутимо прокатывались по рядам зрительного зала, вдавливая слушателей в кресла Большого зала. Это создавало мощный эффект присутствия, но временами нарушало баланс фактуры, лишая музыку изящества, к которому так явно стремился дирижёр.
Неожиданный перелом произошёл в увертюре Джоакино Россини к опере «Сорока-воровка». Это уже не опереточная вальсовая вселенная Штрауса, а другой мир — с острой ритмикой, блестящими оркестровыми диалогами и стремительными динамическими контрастами. Именно здесь оркестр, по-видимому, впервые по-настоящему «услышал» Никифорчина. Музыканты внимательнее отозвались на его фразы, стали гибче реагировать на его нюансы и динамические волны. В результате Россини зазвучал неожиданно свежо, прозрачно и выразительно, с тем широким динамическим диапазоном — от филигранных пианиссимо до по-настоящему торжественных форте, — которого дирижёр настойчиво добивался с самого начала концерта.
В этот момент в зале возникло редкое ощущение: будто оркестр сам удивился собственным возможностям. Линии стали вырисовываться хирургически точно, ритм — двигаться живо и азартно, а общее звучание приобрело воздушность без потери плотности. Именно здесь, похоже, и случилось главное — внутренний «кредит доверия» к молодому руководителю. И после этого рубежа концерт словно превратился в иной спектакль, где оркестр и дирижёр действуют уже как единый организм.
Дальше слушателей ждал Легар — вальс «Золото и серебро», в котором МГАСО продемонстрировал, насколько может быть красивым сплав оркестрового блеска и стильной сдержанности. Духовые вычерчивали виртуозные пассажи с точной артикуляцией и безо всякой напыщенности, струнные и арфа создавали мягкую, переливающуюся звуковую волну, накатывающую и отступающую, словно морской прибой. На лице Ивана Никифорчина все чаще появлялась та самая довольная улыбка человека, который наконец услышал от оркестра именно то, к чему вел его всё это время.
Затем вновь последовал Штраус-сын — увертюра к оперетте «Цыганский барон». Здесь академическая выучка оркестра оказалась только в плюс: драматические коннотации партитуры прозвучали выпукло, а духовная группа восхитила благородным тембровым ансамблем. «Русский марш» — посвящение императору Александру III — отличился особенно изящным диминуэндо в коде: вместо ожидаемого мощного финального акцента Никифорчин выбрал умное, убывающее завершение, оставляющее послевкусие, а не громогласный отпечаток.
Одним из самых остроумных моментов вечера стала музыкальная шутка Perpetuum mobile. Это произведение построено на бесконечном повторении короткой, почти навязчивой темы, и Никифорчин решил обыграть его драматургию театрально. В какой-то момент он демонстративно махнул рукой, покинул подиум и ушёл за кулисы, предоставив музыкантам играть без дирижера. Оркестр невозмутимо продолжил движение этой «вечной машины», а когда Иван вернулся и поинтересовался у зала: «Ну так же лучше, правда?», в ответ раздался раскатистый смех и аплодисменты. Музыка классического репертуара на мгновение стала почти стендапом — и публика это оценила.
Вальс «Весенние голоса», изначально написанный для колоратурного сопрано, в оркестровой версии прозвучал чарующе свежо. МГАСО играл его тонко и изящно, особенно выделялись флейты — их партия действительно напоминала птичье щебетание, лёгкое и по-весеннему игровое. Полька «Пиццикато», с её характерным щипковым звучанием струн, была подана с нужной долей юмора и подкреплена эффектом «фальшивого финала», когда музыка будто бы заканчивается, но вдруг оживает вновь — к явному удовольствию зала, который начал аплодировать в такт.
Особый номер программы — французская полька «Праздник огня» Йозефа Штрауса. Здесь ударники превратили сцену в почти театрализованное действо: в рождественских колпаках они с явным наслаждением молотили молотками по чугунным тискам — намекая на посвящение произведения огнеупорным сейфам. Перформанс оказался настолько выразительным, что половина эффекта пьесы пришлась не только на звук, но и на визуальный ряд. Зал реагировал громким смехом — это был тот редкий случай, когда классический концерт превращается в настоящий аттракцион, не опускаясь при этом до дешёвых эффектов.
Быстрая полька «Трик-Трак» Иоганна Штрауса-сына прозвучала как мастер-класс по оркестровому ансамблю: всё было выверено до миллиметра, от мельчайших акцентов до блестящих пассажей. Здесь уже не оставалось следов той начальной тяжеловесности, оркестр двигался легко, лихо и с завидной внутренней свободой. А затем, разумеется, прозвучал и самый знаменитый вальс Штрауса — «На прекрасном голубом Дунае». МГАСО сумел нащупать в нём именно ту прозрачную, солнечную интонацию, которая редко встречается в наших широтах зимой, но так нужна в преддверии Нового года.
Финальная часть вечера — это отдельная история общения с публикой. На бис оркестр исполнил польку «На охоте» Штрауса-сына, где музыканты эффектно «стреляли» из охотничьих ружей. Этот трюк, разумеется, оказался одним из самых ярких визуальных моментов концерта, при этом не превращая музыку в бутафорию. Завершил вечер марш Штрауса-отца «Отец» — более известный как «Радецкий марш». По традиции зал хлопал в такт, а Никифорчин, развернувшись спиной к оркестру, начал дирижировать уже публикой, распределяя акценты и динамику аплодисментов. Это создало редкое чувство включённости: зрители стали полноправными участниками музыкального действа, а не просто свидетелями.
По итогам вечера можно сказать: оркестр нашёл с новым художественным руководителем ту самую элегантную лёгкость, к которой он стремился, не утратив при этом академической выучки и солидности. В начале концерта МГАСО звучал как тяжёлая, гранитная глыба, ближе к финалу превратившись в подвижный, гибкий организм, способный и пошутить, и взлететь над привычным штампом «новогоднего концерта». Это внутреннее преображение было слышно и зримо.
Особое место в этом процессе заняла фигура Ивана Никифорчина. Его манера дирижирования — темпераментная, пластичная, в чём-то даже провокационная — порой контрастировала с устоявшимся стилем коллектива. Но именно этот конфликт энергий и дал в результате яркую музыкальную химию. Он не просто «отбивал» такт и следил за ансамблем — он выстраивал драматургию концерта как единую историю: от сдержанного начала, через поиск общего языка, к настоящему праздничному коду с юмором, визуальными трюками и тонкими нюансами в звуке.
Важно и то, как в этом концерте был выстроен баланс между «развлечением» и «академизмом». С одной стороны — молотки по тискам, имитация выстрелов из ружей, демонстративные уходы дирижера со сцены. С другой — безупречная дисциплина оркестра, продуманные динамические планы, выверенный стиль в Штраусе, Легаре и Россини. Такое сочетание делает новогодний концерт МГАСО чем-то большим, чем просто музыкальным фоном перед праздником. Это своеобразная лаборатория, где проверяется, насколько классика умеет быть живой, самоироничной и актуальной.
Отдельно стоит сказать об акустике Большого зала Консерватории, которая традиционно благоволит крупным симфоническим составам. В таких условиях особенно важен контроль над динамикой: малейшее усиление ударных в форте моментально заполняет всё пространство. В этот вечер литавры и перкуссия временами выходили на передний план чуть более настойчиво, чем хотелось бы, — особенно в первых номерах программы. Впрочем, после «перелома» на Россини баланс стал заметно гармоничнее: оркестр аккуратнее следил за соотношением групп, а дирижер — за уровнем звукового давления.
Нельзя не отметить и то, как подобные концерты влияют на восприятие классической музыки широкой аудиторией. Формат новогоднего вечера, где вальсы и польки перемежаются юмором, визуальными эффектами и лёгкой самоиронией, снижает порог входа для тех, кто не привык к длинным и серьёзным симфоническим программам. Публика выходит из зала не только с ощущением праздника, но и с конкретными музыкальными впечатлениями: запоминаются названия пьес, образы композиторов, особенности звучания инструментов. И если через год эти люди вновь приходят в зал — значит, задача популяризации классики выполнена.
Для самого МГАСО этот концерт стал важной проверкой нового этапа под руководством Ивана Никифорчина. С одной стороны, было видно, что у оркестра есть мощная традиция и собственный характер, который не так-то просто развернуть в другую сторону. С другой — дирижёр не отступился от своей концепции: лёгкий, подвижный, острохарактерный Штраус, выразительный, драматургически точный Россини, блестящий, но не сентиментальный Легар. Итогом стал компромисс, в котором выиграли обе стороны: оркестр сохранил свою академичность, а Никифорчин добился от него той самой искомой воздушности.
Хочется верить, что в следующих новогодних сезонах этот союз станет ещё более слаженным. Если в этот раз перелом в восприятии дирижера произошёл примерно в середине программы, то в будущем подобная лёгкость и взаимопонимание могут возникать уже с первых тактов. И, пожалуй, один небольшой практический совет новому художественному руководителю всё-таки напрашивается: в следующий раз стоит попросить перкуссию, особенно литавры, в ряде моментов всё же играть чуть деликатнее. Теперь, когда оркестр, кажется, окончательно поверил своему молодому предводителю, он точно прислушается и к этой просьбе.
